ИИ против гражданина: пока государство догоняет, оно проигрывает
Мнение адвоката о поручении Председателя Верховного суда обобщить судебную практику по делам с искусственным интеллектом — и о том, почему одного обобщения мало
27 мая 2026 года Председатель Верховного суда Игорь Краснов поручил впервые в масштабах страны обобщить судебную практику по делам, где так или иначе участвует искусственный интеллект. Шесть направлений: возмещение вреда от решений ИИ и поиск надлежащего ответчика; оспаривание решений властей, принятых на основе предложений алгоритма; фиксация правонарушений видеоаналитикой и распознаванием лиц; квалификация преступлений с дипфейками и мошеннических схем с чат-ботами; признание доказательствами ИИ-документов; защита авторских прав при обучении нейросетей.
Как практикующий адвокат я эту инициативу поддерживаю — и сразу вижу её предел. Обобщать сегодня почти нечего. Дела до суда массово не доходят, а те, что доходят, нечем квалифицировать: подходящего языка в Уголовном кодексе пока нет. Прежде чем обобщать практику, нужно честно ответить, почему практики так мало. Ответ, на мой взгляд, лежит не в судах.
Один корень, три роли
У всех этих сюжетов общий технологический корень — генеративные модели. Но юридически ИИ выступает в трёх разных ролях, и смешивать их нельзя.
Первая — орудие. В денежных схемах нейросеть генерирует голос «сотрудника банка», лицо «руководителя», переписку «инвестиционного консультанта». Здесь есть прямой умысел, работают статья 159 и нормы о легализации по 174/174.1. ИИ ничего не меняет в составе — он лишь кратно усиливает руку преступника.
Вторая — объект посягательства: обход антифрода, подделка биометрии, атака на сами защитные модели.
Третья — источник вреда без умысла. Медицинский бот неверно интерпретирует анализ, бот-компаньон вредит психике, алгоритм скоринга ошибается. Умысла нет, состава преступления чаще всего тоже — остаётся гражданская ответственность по 1064 и 1095 ГК. И главный вопрос: кто ответчик, если виноватого в привычном смысле нет.
Три роли — три разных режима. Поручение Краснова накрывает все три сразу, и это правильно. Проблема в том, что государство реагирует на каждую из них с опозданием. Покажу это на самом твёрдом — на деньгах.
Масштаб, который не складывается
Сколько граждане потеряли за 2025 год — точно не знает никто. Банк России называет 29,3 млрд рублей: это узкая метрика, операции без согласия клиента. МВД говорит о материальном ущербе около 195 млрд. Сбербанк оценивает потери шире — 275–295 млрд. Разрыв между крайними цифрами — десятикратный, и он не от небрежности, а от разных методик подсчёта.
Показательно, что сам Сбербанк признаёт: централизованной статистики нет, каждый считает по-своему, а реальный объём выше любой из официальных цифр. Когда крупнейший игрок рынка говорит, что не знает точного размера проблемы, это не оговорка — это диагноз. Нельзя обобщать практику по явлению, масштаб которого мы не умеем измерить. И ключевая ловушка статистики ещё впереди: зарегистрировано — не значит расследовано.
Где на самом деле рвётся: люди, экспертиза, граница
Когда обсуждают борьбу с цифровым мошенничеством, спорят о нормах. Но даже идеальная норма ничего не стоит без того, кто её применит. А применять некому.
По данным мартовских коллегий МВД, счёт вакансий в ведомстве идёт на сотни тысяч; за пять лет ушли около 350 тысяч сотрудников, а в 2025 году уволенных оказалось больше, чем принятых. Некомплект в следствии подобрался к четверти и выше, в уголовном розыске — к трети; в нескольких десятках регионов нехватка личного состава превышает четверть. Глава ведомства сам описал механизм: некомплект порождает переработки, переработки — отток, отток усугубляет некомплект. Это замкнутый круг, а не временная просадка.
Теперь наложим на это структуру самих дел. Дистанционное мошенничество — самое трудозатратное, что есть: множество эпизодов, цифровые следы, аресты счетов, переписка на нескольких площадках. И именно по этой категории чаще работает механизм отсева, который хорошо видно изнутри. Ущерб налицо как правило во всех обращениях, но всегда «легче движется» дело, которое есть шанс довести до суда: когда в руках оказался дроп или технарь с сим-боксами, или заявители смогли организоваться и сплотить устойчивую группу активистов, отстаивающих свои права. Где таких звеньев или их совокупности нет — зарегистрированное заявление может уйти в «отказ» как «гражданско-правовые отношения» и в статистику раскрываемости не попадёт вовсе. Далее, в случае если в РФ никого не установили, то следствие вскоре приостанавливают — за неустановлением лица, причастного к совершению, а в случае если установили, а оно территориально не в РФ, то за «розыском». Входящий поток заявлений растёт, число доведённых до результата падает. А нагрузка на оставшихся следователей при этом не снижается: падение числа дел съедается ростом некомплекта.
Второе узкое горло — экспертиза. Компьютерно-техническую и судебно-экономическую экспертизы ждут месяцами. А по дипфейковым схемам нужна уже комплексная — и не одна: компьютерно-техническая в связке с бухгалтерской, лингвистической, фоноскопической, а по видео — ещё и видеотехническая. В идеале — сведённые в одно заключение, но специалистов такого профиля единицы. Пока заключение готовится, истекают процессуальные сроки и теряются следы. Я вижу это в собственной практике: дело не разваливается в суде — оно не доезжает до суда, потому что доказательственную базу физически некому и нечем собрать вовремя.
Третий, и решающий, слой — трансграничность. Организатор почти всегда вне юрисдикции России. По оценке Сбербанка, до 70% мошеннических звонков идут из-за рубежа, прежде всего с территории Украины; внутри России — лишь дропы и низовое звено. Сам объём колоссален: на пике в 2024 году фиксировали до 20 млн звонков в сутки, в 2025-м — порядка 5–6 млн. Раскрыть дроп можно. Добраться до организатора и серверов — нет. Это не дефект конкретного следователя, это структурный потолок национальной правоохранительной машины, упёршейся в государственную границу.
Вот это я и называю мощностным провалом: не «плохие законы», а нехватка рук, экспертных мощностей и юрисдикции одновременно. Никакое обобщение практики этот провал не закрывает — оно его лишь делает видимым.
Почему деньги не возвращаются
Лучший индикатор провала — возврат. За 2025 год банки вернули клиентам около 1,7 млрд рублей — это 5,9% от той самой узкой метрики ЦБ в 29,3 млрд. Важно не ошибиться со знаменателем: 5,9% считаются от операций без согласия, а не от всего похищенного. Если соотнести с широкой оценкой Сбербанка, фактический возврат — доли процента. И доля эта падает: 8,7% в 2023-м, 9,9% в 2024-м, 5,9% в 2025-м.
Почему так мало — структурно. Банк не обязан возвращать деньги, если клиент перевёл их «добровольно» или сам передал данные, а на социальную инженерию приходится около половины случаев. Дальше включается каскад из трёх дыр, и их нельзя смешивать. Первая — дыра возмещения: банк законно разводит руками. Вторая — дыра возбуждения: в полиции заявление нередко не превращается в дело — отговорка про «гражданско-правовые отношения» удобна тем, что не портит статистику, а невозбуждённое на раскрываемость не влияет. Прямой статистики по таким отказам в открытом доступе нет — это латентная практика, и здесь я опираюсь на собственный адвокатский опыт. Третья — дыра досягаемости: организатор за границей. Причём 5,9% — не полная картина: они отражают только ту ступень, где деньги в принципе возвращают банки. С учётом невозбуждённых дел и недосягаемых организаторов фактический возврат ещё меньше. Взысканное через суд — отдельная, гораздо меньшая и почти неизмеримая величина.
Насколько зыбка здесь сама правовая определённость, показало решение Верховного суда от 16 декабря 2025 года по громкому делу о квартире. Суд защитил добросовестного приобретателя: открытая покупка по рыночной цене с надлежащим оформлением не аннулируется автоматически из-за того, что продавец ссылается на давление мошенников. Продавец-жертва перевела аферистам свыше 175 млн рублей, общий ущерб с учётом комиссий превысил 317 млн. В зоне риска оказались обе стороны, а по похожей схеме за год оспорены тысячи сделок. Вывод для гражданина невесёлый: правовая неопределённость вокруг возмещения стала массовой, а риск размазан по всем участникам оборота.
Догоняющий проигрывает по устройству
Возразят: меры принимаются, и статистика начала года даже показывает снижение числа IT-преступлений. Но снижение числа при росте ущерба и смещении в сторону дипфейков — это не победа, а переход преступности в труднодоказуемые составы.
Причина в экономике технологии. Стоимость атаки стремится к нулю: дипфейк как услуга, открытые модели, синтез голоса по нескольким секундам записи. Стоимость защиты растёт: детекторы дорожают и совершенствуются медленнее, чем генераторы. Детектор по определению учится на вчерашних подделках, а генератор выпускает завтрашние. Атакующему достаточно одного успеха, защите нужно закрыть всё. Человек на глаз распознаёт видеодипфейк примерно в четверти случаев, а биометрия обесценивается: лицо и голос — это публичный артефакт, который бьёт в том числе по голосовой идентификации в банке. Вот почему оборона, построенная на распознавании подделки, проигрывает по самому своему устройству. И тем же самым механизмом, которым бессилен отдельный гражданин, бессильно и государство, если оно играет в догонялки.
Что обобщение вскроет — и куда не нужно сворачивать
Поручение Краснова ценно именно тем, что обнажит пустоту. Самое неразработанное направление — квалификация деяний с дипфейками и чат-ботами. Языка для неё в законе пока нет, и обобщение даст судам этот язык. Это необходимое предусловие: сначала научиться называть, потом — профилактировать.
Но есть соблазнительный ложный путь — записать «использование ИИ» в общие отягчающие обстоятельства по статье 63 УК. Звучит логично, по сути ошибочно. Орудие само по себе не отягчает — отягчают результат, способ и массовость. Персональный компьютер мы в отягчающие не внесли, хотя без него не обходится ни одна цифровая схема. По этой логике пришлось бы отягчать и за любой софт на нём, и за шариковую ручку, которой не раз ставили поддельные подписи: подельник из неё такой же, как из утюга, которым ударили жертву.
Добавлю юридически строгую версию той же мысли. Совершение преступления в составе группы лиц требует как минимум двух субъектов права. Пока нейросеть — это вещь, объект, «группа лиц по предварительному сговору с чат-ботом» остаётся сюжетом фантастики. Вот когда ИИ признают полноценным разумом и субъектом права — тогда и обсудим, кто из них организатор, кто пособник и кому смягчать за деятельное раскаяние.
Более аккуратен другой подход — квалифицирующий признак внутри конкретных составов, привязанный к дипфейку как способу совершения (соответствующие инициативы внесены ещё в 2024 году, но движутся медленно). При этом массовость в законе уже учтена: совершение в отношении неопределённого круга лиц, организованной группой, в особо крупном размере. Не хватает не новой нормы, а методики подсчёта эпизодов в автоматизированной схеме, где один оператор ведёт сотни диалогов. Уже есть пример с VPN как отягчающим. Но наличие VPN на телефоне не доказывает, что он применялся в преступных целях, — без признания обвиняемого вменить это почти невозможно. С «использованием ИИ» будет ровно так же: норма, работающая только при сознательном признании, — нужна ли такая?
От догоняющего — к опережающему
Если детекция подделок обречена структурно, надо сменить предмет контроля: строить его не на распознавании подделки, а на подтверждении подлинности оригинала. Подделку догонять можно бесконечно, а подтвердить подлинность — задача конечная. На практике это обязательная маркировка сгенерированного ИИ контента, проверяемая история происхождения файла, встроенная в него самого, и многофакторная проверка личности вместо единственной биометрии. Не запрет, а смена самого предмета регулирования.
У такого разворота три адресата. Первый — защитная отрасль: достаточно снять барьеры перед технологиями проверки подлинности, и рынок достроит сам. Так уже было с информбезопасностью — она выросла кратно за полтора десятилетия именно под давлением обязательных требований. Второй — разработчики: экспериментальные правовые режимы и песочницы с ограниченной ответственностью на время пилота позволяют строить защитный и форензик-ИИ, не парализуясь страхом перед гражданскими исками за непреднамеренный вред. Такой механизм уже существует — экспериментальные правовые режимы в цифровой сфере работают не первый год, в том числе в медицине; изобретать ничего не нужно. Третий, самый важный для моей темы, — само правосудие и следствие.
И вот здесь — главное. По опубликованным в апреле 2026 года данным, ИИ в повседневной работе применяет уже около трети российских судов — для проектов решений, анализа и обобщения документов; Верховный суд сам впервые задействовал нейросеть для подготовки постановления Пленума, оставив принятие решения за человеком. Раз ИИ разгружает судью — почему он не разгружает следователя и эксперта? Трассировка транзакций, анализ логов, выявление синтетики как экспертный инструмент под контролем человека — вот где технология способна вернуть государству мощность, которой ему сегодня не хватает.
Выбор
Инициативу Игоря Краснова надо поддержать без оговорок: она впервые даёт судам общий язык там, где его не было. Но за обобщением должна стоять смена логики. Пока государство достраивает защиту, технология атаки уходит вперёд, и к моменту готовности эта защита оказывается вчерашней. Счёт за отставание оплачивает гражданин: возвратом в 5,9%, приостановленным делом, оспоренной сделкой. Я показал это на деньгах, но с двумя другими ролями ИИ всё ровно так же: и там, где он становится объектом атаки на биометрию, и там, где медицинский бот вредит без всякого умысла, государство приходит вторым.
Выбор простой по формулировке и трудный по исполнению: продолжать бесконечно надстраивать догоняющую оборону — или сменить предмет, перейдя к подтверждению подлинности, разрешающему регулированию для защитной отрасли и технологическому усилению самого следствия. Первое мы уже умеем и проигрываем. Второе пока не пробовали всерьёз. Поручение Председателя ВС — хороший повод начать со второго.
Комментарии